А что вас там веселило?

Одно дело – отметить победу над сифилитичным уродом и помянуть усопших.

Но совсем другое – изуродовать прекрасный старинный замок множеством аляповытых гирлянд и отвратительно-ярких шариков, заставить слушать пафосную чушь, именуемую „праздничной речью“, и закончить все это походом по Запретному Лесу к полянке, на которой Поттер едва не помер. Распугать всех магических и немагических животных, вытоптать редкие травы и замусорить все вокруг.

кто бы мог подумать! - сын Лонгботтомов. Его поддержали двое. Я и недотепа Хаггрид. Прекрасная компания, ничего не скажешь. Но на наше прошение Кингсли все-таки ответил. Вежливо, многословно, витиевато. Весь его длинный ответ можно было резюмировать двумя словами: „идите лесом“.

Охранники тоже не досаждали – опасались, что отомщу, когда выйду на волю. Наверное, отомстил бы. Не знаю.

Утро после годовшины выдалось раздражающе-солнечным. Словно аплодисменты нашей победе. И ироничная ухмылка мне лично – чтобы не забывал, как проигрывать.

Сказал, и почувствовал себя полным лонгботтомом девяносто первого года закупорки.

Так что теперь предстояло расплачиваться с гоблинами, а это означало, что мне надо делом заниматься, а не бегать по Запретному Лесу с толпой восторженных идиотов, напившихся под пафосные речи Кингсли. Впрочем, от таких речей я бы тоже напился. И занюхал наколдованным Молли Уизли шариком.

У Поттеров бить почти нечего, все, что можно и что нельзя, уже разбил Джеймс Сириус, а Невиллу до него далеко. Против Невилла я ничего не имею, но к своей лаборатории подпускать не хочу. К саду и теплице – пожалуйста. Но лаборатория – это святое. „Интимное“, как язвит Гермиона. Моя школа.